Дом · над · обрывом

Осень это болезнь. Сказать, что она миновала было бы самонадеянно. Она просто отступила. Чтобы сначала напомнить о себе дождливым и холодным апрельским днём, потом промелькнуть тяжкой тенью на следующий день после летнего Солнцестояния, и продолжить дразнить растущей день ото дня сединой берёз. Чтобы, когда придёт срок, ударить в сердце холодным клинком первого льда. Но сейчас у порога другой Владыка, и время передать ключи ему.
Зимой осень не властна над душой, она слишком слаба для этого. И я буду отдыхать от её промозглого дыхания, от ранного нытья и от желания шагнуть с обрыва в туман, чтобы всё закончилось раз и навсегда.
Бросаю в огонь сухие листья и неловко исписанные листы. Высохшие розы пахнут пылью и горечью. Нерождённые стихи отдаются пустотой в сердце.
"Зачем? Зачем?"- шуршит оперением птица - тоска. "Только так! Только так!" - стучит дождь по цветным стёклам.
Доживу до завтра - там видно будет...

Дорога сквозь ночной туман казалось бесконечной. Надо было бы торопиться, но порой мне казалось, что туманный кисель держит меня, не давая прибавить шаг.
Она встретила меня на пороге дома, платье из чёрного бархата удивительно шло ей. Позади неё медвежьей тенью стоял хозяин, отец её детей. Я отчётливо ощутил неприхотливую, людскую радость - тёплая волна приязни поднялась мне навстречу. Я вошёл в дом, гремя шпорами и метя пол тяжёлым рыцарским плащём.
Каждое моё появление для них - праздник. На детей непременно надевают праздничные платья, а на стол подают праздничную еду. Хозяйка смотрит на меня лучистыми глазами, растеряно улыбается и не знает куда посадить дорогого гостя. А меня грызёт совесть - мне следовало чаще бывать у них, чаще приносить радость...но я не делаю этого. ( Дальше )

Промозглый город ощетинился цветами. Они повсюду - в руках у усталых женщин, в зубах у пьяных мужчин, в объятиях зорких торговок. Тысячи цветов умирают в метельном мартовском сумраке. Каждый можно обменять на любовь. Это такая игра, секретный пароль: подарил цветы - любишь, не подарил - нет. Я давно сошла с ума, но мне почему то кажется, что город охватило безумие. Может это от непричастности? Праздник обошёл меня, обделил, отказал в ветке пряной мимозы. Жалко? Нет...А впрочем, не лги себе, Тайолли, не лги...Странно - тюльпаны жалко, розы жалко, и даже хризантемы жалко...А мимозы хотелось. Но не поднялась рука обменять деньгу на обломанную ветку...Да, пожалуй это безумие...
Сумасшедший ветер, холодный, бросает горстями в лицо мокрый снег. Этот ли ветер дразнил меня третьего дня, звал, манил...А сегодня метель, зимняя, настоящая...
Не надо друг, не говори мне, что всё будет хорошо. Я знаю, помню эту мою последнюю, короткую молитву. И верю в неё. Только устала её вслух произносить.
Хочешь - есть коньяк и шоколад. Это тоже праздник...

На стене холодно - пламя горит в кованном светильнике, освещая серый камень неровным светом. Долгая четвёртая стража подходит к концу. Где-то за пеленой синего сумрака - друг. Он тоже не спит, смотрит в ночь и молчит. Где-то совсем рядом рассвет - холодный, мартовский. Долгая зима уходит - об этом рассказал ветер. Только на севере весенний ветер пахнет водой с ледников. Описать этот запах нельзя - его надо однажды пережить. Ради него стоит ждать и брести сквозь долгие ночи и вязкие дни, замерзать в ночных караулах и бредить у тёплого очага, наслаждаясь покоем Дома. Ветер, пахнущий пронзительным холодом горной воды - он лечит раны и дарит надежду. Пробуждает крылья, заставляет смотреть в небо. Скажи мне, друг и брат, мы дожили до рассвета?
Тишина. Только биение близкого сердца и в словно бы в такт бьётся пламя в светильнике.
Над миром поднимается рассвет...С новым днём.

Солнце заливает комнату золотом. И если закрыть глаза, то кажется что зимы уже нет. Остался только свет и тепло, и росток хрупкой радости - тянется наверх.
За окном тенькают птицы - снегирья стая деловито склёвывает чудом уцелевшие в метели рябиновые ягоды. Вот и воплотилась моя радость стаей нарядных пичуг. Может и мой снегирь среди них?

"На промёзшм насквозь птичьем рынке в этом году отыскался только один пленный красавец снегирского вида. Ему в пару взяли клеста - чтобы одного не отпускать. Заплатив деньгу, вернулись в лес - дарить свободу и ворожить весну. И немного на счастье.
Первым в садке попался снегирка. Я вытащила перепуганного, разжала кулак - лети, птица, зови весну! Однако птиц остался сидет на раскрытой ладони. Страх, не знающей промаха стрелой, нашёл дорогу в сердце. Холодом в ногах отозвался Тёмный Имбаэльк. Неужели снова...Но пока я боялась, снегирь встряхнулся, тенькнул и взлетел на ближнюю берёзу. А клёст выбрался из садка сам...И туда же - к товарищу по счастью....Нам же оставалось только смеятся, пить коньяк и заедать его хлебом..."

Маленькое счастье - как хрустальная бусина. Право дожить до завтра....

Сердце бьётся предчувствием. В который раз за эти долгие месяцы? Я сбилась со счёта. И я просто верю. В каждое такое предчувствие. То ли по привычке, то ли из упрямства, то ли потому, что иначе не могу...

Улицы города, убранные метелью тихие и пустынные. Мне кажется, что шаги отражаются от мерцающих инеем стен тревожным эхом. Откуда эта дурная, беспричинная радость? Почему так легко дышать в настороженном холоде января? Так бывает перед приступом болезни. Но я всякий раз слепо надеюсь, что это не так. Что беда отступила.
Страх бросается под ноги лохматой уличной собакой. Жёлтые клыки в оскаленной пасти. Я на мгновение проваливаюсь в сумрак и сквозь серую пелену слышу собственный страшный голос: "Прочь, не смей подходить, порву!". Бродячая шавка рычит, но отступает. Вот она снова, моя хрустальная радость...Падает с небес невесомыми хлопьями. Кружатся снежинки. В хмельном кураже моей маленькой победы иду дальше.
Книга Зимних Сказок открывается на прежней странице - много раз подряд - одной и той же: Снежная Королева целует замёрзшего мальчика и вкрадчиво спрашивает "Так ты хотел посадить меня на горячую печку?". Хочу перевернуть страницу - куда уж проще...но не знаю, как.

Где я была, когда выпал первый снег? Почему не вышла босая танцевать, не касаясь спящей земли? Чертить Старшие Руны густым пурпуром вина, воскрешая позабытую сказку...Не довелось, не сложилось.
Вот и иду теперь под кружевом ветвей, смотрю в низкое небо. Ищу знамение. Радуюсь.

Земля затаилась в ожидани. Ветер всё также неистово мечется в ветвях деревьев и бросает лоскуты потемневших листьев. Но даже он не в силах нарушить Тишины. Она над всеми звуками этого Мира. Отдаётся ватной глухотой в ушах, бесшумной волной поднимается из-за горизонта. И остаётся ждать.
От камней веет зимним холодом - не прикоснись, береги сердце. Спускаюсь вниз по тропе, в долину, где карие травы всё ещё противостоят ветру. Здесь на равнине, отчётливо слышиться лёгкая дрожь земли - ещё далёкая поступь Коней Самайна. Ветер беснуется, ждёт, когда можно будет лететь и свистеть в седых гривах. Вторить унылой песне Дикого Гона. Стучать завоевателем в закрытые ставни домов, нести с собой горсти первого снега.
Я не боюсь. Со мной мои цветные стёклышки и свеча на окне. И ветка рябины, подаренная знакомым колдуном. Когда сквозняк шалит в доме, сухие листья шуршат "Всё хорошо", и бояться становится глупо. А высокое тёмное зеркало стережёт кот. Каждый вечер он подходит к нему и поднимаясь на задние лапы, смотрит вглубь холодного сумрака. И незванные гости под кошачим взглядом отступают.
Ранние сумерки гонят меня домой - зажигать свечу и пить молоко с мёдом. Иду легко. Иду наверх.
Ворон слетает на руку: "Хр-р-р Хр-р-а-абришься?"

Осень пронзительна прядями опустевших ветвей. За окнами - Месяц Ветров. Липа стучит в окно - жёлтым сердечком трепещет чудом уцелевший лист. Все долги лета оплачены - золото остывает в лужах, мокнет на раскисших тропинках. Где-то поёт флейта - тонкий прозрачный голос дразнит мою память. Плащ раскинул надо очагом тяжёлые крылья - запах мокрой шерсти и земли смешивается с царящим в доме запахом полыни и оставшимся от ночного бдения запахом мёда и воска. Запах моего уюта.
Ветер беснуется за стенами Дома, словно торопясь стереть послдение яркие пятна с уставшей земли. Кот, свернувшись тёплым клубком спит у очага. Я ему завидую - я растеряно собираю дорожную сумку. Мне снова уходить в дорогу. Мимо домов и окон, где множество обычных людей готовятся отойти ко сну. Брести сутуловатой тенью с лютней на плече и слушать ровный пульс ночного мира, сквозь ветренное безумие.
За окном - Месяц Ветров. Подожди меня, я обязательно вернусь...

Осень бьётся в тёмные окна - ветки скребут по стеклу. И становится тревожно.Сквозняки пробегают по дому, пронизывая тонкими нитями уютное тепло. Треплют огоньки свечей. Но сегодня уют сильнее осени. Сегодня - тёплый свет, тёмно-янтраный коньяк и кот, уютно-полосато поющий на коленях. И кажется, что нет ничего, кроме этого желанного покоя. Он кажется вечным. А всё потому, что завтра на вечерней заре я уйду из дома. Собрав нехитрые пожитки и примостив на плече тяжёлую лютню о девяти струнах шагну в промозглую темноту. И дорога примет меня, холодной волной обрушиться Одиночество, размешанное в прозрачном золотом вине. Глоток этого вина всегда дают в начале пути. Чтобы были силы шагнуть за порог. А там уж как нибудь. Шаг, следующий, ещё...И так до той поры, пока вдруг не поймёшь, что снова возвращаешься домой. Туда где рябины плачут коралловыми слезами и стучат в окно. Где свет, и чистая постель, пахнущая полынью. И обязательно кот....

Кабак по причине раннего времени был пуст. Сервы с унылым видом наслаждались своим безделием. Улыбчивая девушка неспешно, но с хорошо отработанным рвением приняла мой заказ...Всё таки я не люблю людей- за их вечную тягу к переменам и изменениям. Прихдишь в кабак отведать вожделенных кутабов с зеленью - а у них перемены - они их больше не готовят. Чем им не угодили лепёшки с кинзой и укропом - не понятно. Наверное на кефире разорились, который к кутабам прилагался....Но зато острая похлёбка из барашка осталась на месте. Девушка принесла её в закрытой плошке - чтобы не остыла.
Всё таки есть что то в том, чтобы сидеть в пустом сарацинском кабаке и проедать внезапно появившиеся деньги - басурмане не взяли с нищего барда за пропуск в их страну. И тут бы положить деньгу в кубышку....Но нет. Как видно нищим я и останусь, потому что кубышка у меня дырявая....А зелёный чай с травами прекрасен...Сначала кажется, что в одно лицо выпить его нет никакой возможности. Ан нет - как видно "пусть лучше лопнет поганое брюхо, чем пропадёт драгоценный продукт".
Сервы обходительны. Не хочу ли я чего-нибуь еще? Да после вашей бараньей похлёбки до вечера ничего не захочется....Всё таки я не люблю обходительных сервов. И тупых и ленивых не люблю. Как видно на меня не угодишь...

Удивительно, но свечи в доме кончились...почти. Осталось несколько огарков, которые я жгу, рассеяно глядя в пламя...
И стихи, незванные гости, покрывают бумагу неприхотливой вязью...

* * *
Серебром в волосах беда
И рука на ладах дрожит...
Я немного устала ждать,
Я ужасно устала жить...

За окном рыдает зима -
Ей осталось всего три дня..
Я справляюсь теперь сама,
Высшей силе не до меня...

Впрочем, нет. Мой ангел седой
Обнимает меня легко -
Держит чашу с талой водой:
"Выпей. Нам ещё далеко..."

Дом встретил меня пустотой. Как видно хозяин ушёл давно - от стен исходил холод долгого нежития. Листок бумаги, оставленный на столе, успел стать пыльным и пожелтевшим. Я потревожила записку - на ней чёткой вязью был выведен сонет:
* * *
Мне разливать тоску по тёмным лужам
Цыганка-осень с пьяну нагадала
Я знал и ждал подобного финала
И вышел в ночь, обижен и простужен.

Я уходил, в котомку бросив книгу
Кота и пять подделанных сестерций
Озлобив душу и испортив сердце
Судьба опять мне показала фигу.

Кабак. Монетка. Чарка. И забвенье
Как чистый бинт на саднящие раны
Идущий в бездну сумасшедший странник
Пьёт жаркий яд без тени сожаленья

Остатки перьев над помойкой кружат….
На суд людей я выйду безоружным

Хозяин ушёл. Но меня это не смутило. В Доме над обрывом должен кто-то быть. Каждый вечер зажигать свечу на окне, плести вязь видений и ждать.
Фитиль долго не хотел загораться, но я твёрдо решила остаться здесь. И когда пламя с лёкгим треском заплясало над оплывшей свечой, я тихо произнесла:
"С возвращением, Тайолли"

В доме моём по-прежнему пусто. Но он пережил лето. Да, я снова хотел предать его огню, и уйти на все четыре стороны. Тем более, что кот, очевидно не выдержав моего больного общества, ушёл. Просто однажды на рассвете не вернулся....
Впрочем, я и вправду болен. Со мной не легко. Одиночество - имя моей болезни. И тишина, тишина души. В моих бесплодных ночных бдениях мне иногда кажется, что стихи и песни последних десяти лет написаны специально для того, чтобы сейчас молчать. Перебирать янтарные бусины, видеть новые грани. Смотреть, как многократно повторенные слова и привычние строки наполняются новым смыслом. Словно бы это написал кто-то другой. Он всё знал заранее, предвидел и предчувствовал...
А мне осталось молчать над почти законченным витражом и выхаживать раненного журавля. Я принёс беспомощную птицу из странствий - мои высокие надежды с повреждённым крылом...
Нам осталось сидеть на пороге и ждать. И помнить, что мы оба хотим летать. Знать, что мы будем летать...

Мы увидели дорогу сквозь зелёное кружево едва распустившихся берёз. После лесных тропинок, заваленных зимним буреломом - ровный жёлтый песок, залитый полуденным солнцем. Кони зашагали быстрее, поднялись в ходкую рысь, а потом рванули вперёд. Галопом, быстрым галопом, бешенным галопом. Воздух полетел навстречу с диким свистом и стал непривычно плотным. Сначала было страшно, потом страх уступил место эйфории. Захотелось бросить поводья, раскинуть руки и лететь вперёд...
Я привык доверять рыжей кобыле. Однако всё же где-то на дне металась мысль, что если она сейчас споткнётся, мы упадём вместе и мало нам не покажется....Но мы всё летели вперёд, и я не помню ни пейзажа вокруг, ни дороги под ногами. И вот - развилка. Позади себя я слышу крик: "Только не поворачивай!" Но реальность меняется с неимоверной скоростью - под опасным углом мы входим в поворот и покидаем песчаную дорогу, уходящую наверх... Поменяв направление рыжая кобыла останавливается. Я выдыхаю.
А после, несколько дней спустя я сидел дома, смотрел на пламя и думал- как знать, может быть если бы мы тогда поскакали дальше по дороге, моя жизнь могла бы повернуться по-другому...

Третьего дня я, устав от постоянного молчания и одиночества, вступил в разговор с братьями ближними.Поговорили о погоде, о видах на урожай. Перемыли кости общим врагам и друзьям. Заспорили о том, что такое "хорошо" и что такое "плохо". Да, тема давно не нова, но когда меня это останавливало? Захотелось правды, душу залило светом и огнём.Слова "осторожность" и "благоразумие" утратили актуальность. Проорался. Сказал всё, что думал.
А сегодня оказалось, что братья по оружию донесли на меня начальству. Не то, что бы мне это повредило, не то, чтобы я удивлён.
Однако, всё опять как всегда.
............................................. (впишите сюда произвольное нецензурное ругательство на удобном языке, меньше трёх этажей не предлагать;))

P.S. В бесчётный раз разочаровавшись в людях, иду спать. Ибо рано с утра у меня свидание с перкрасной роханской красавицей. Серой в яблоках, 175 в холке. Молчаливой, покладистой и доброй.

Моя мать считала меня бездельником и дармоедом. И часто попрекала меня тем, что я ем её хлеб.
Мне всегда казалось, что поперкать человека едой, (именно едой - не деньгами, не материальными благами) очень нехорошо. Я и теперьтак считаю.
Оговорённый хлеб становиться ядовитым....

Мечтаю сбежать со службы. Желанный дух дезертирства щекочет душу и отдаётся дрожью в ногах.
Предано-пусто смотрю в глаза Начальнику:"Согласен на всё". Читай - "мне всё равно". Наплевать мне и на долг и на идею,и на вечное изгнание. Весь прошлый год я думал мысль о том, что если я снова сбегу из рядов то больше меня в них никогда не возьмут.
И буду я одинокий, ненужный, безденежный...Или безденежный, ненужный, одинокий...
А теперь я вдруг понял - даже если служба провалится в преисподнюю за день до выплаты жалованья, я не расстроюсь.
Я буду одинокий и довольный сидеть на обрыве, и плевать в пропасть....

В доме хододно и пусто. Эти слова в дневнике стали таким же обычным присловьем, как "давным давно"... Однако тут ничего не поделаешь. В доме - холодно и пусто. И за дверью - неловкое владычество Зимы.
Читаю книги, пью вино, тоскую по ушедшему лету...
Болит, болит моё сердце. Как не истрёпано сравнение "сердце - птица", всё же удивительно точное оно. Бьётся сердце-птица, мечется до смертного часа. От радости- поёт, от горя - плачет. Бьётся-прыгает даже когда мы погружаемся в сон...
Вот и подумалось мне - как хрупко сердце - малая птаха - Творцу ничего не стоит однажды накрыть его ладонью, и сказать "усни"...

Промозглый день накануне зимы, промокшие ноги и бессильное тепло одежды...
Я иду по задворкам дешёвого рынка - там страшно. Нищие люди, грошёвые цены на пищевые отходы. Люди галдят, суетятся, выбирают...
Растеряно бреду сквозь толпу, держась за карман. Под ногами - холодная грязь и гнилые доски. И вдруг над всем этим - запах свежеиспечённых лепёшек с кунжутными семечками. Смуглые чужаки пекут их прямо здесь, лишь для вида отгородившись от окружающей грязи. Пройти мимо невозможно.
Я иду по задворкам дешёвого рынка, прижимая к груди горячую плоть лепёшки. Необъятное, какое-то детское счастье туманит глаза и согревает душу. Потому что есть что-то очень мистическое и неземное в свежеиспечённом белом хлебе. Тот хлеб, что успел остыть уже не тот, не хуже - он просто совсем другой. И ореол чуда колышится вокруг, и уже нет пронизывающего ветра и грязи под ногами - только тепло и покой, и счастье обладания тёплым, настоящим хлебом...И хочется, чтобы это длилось всегда, бесконечно, безвременно...